Книга Северина Глава 8. подглава 3

Глава 8

СПЕЦСЕМИНАР В РИМЕ.
575 ГОД
 

подглава 3

Стилихон тогда опоздал и решил хотя бы закупорить волка в опустошённой овчарне. Он перекрыл выходы из Фессалии на Константинополь. Но Алларих извернулся, уклонился от боя и вывел своих вестготов с награбленной добычей через Эпир и Иллирию к Паннонии, как раз в это время занятой бежавшими от подвластных гуннам ругов вандалами и аланами. Он нанёс беглецам такой удар, что они, завалив оба Норика трупами и покрыв их руинами, вырвались в Рэцию. Это было уже территорией Запада, и Стилихону пришлось спешно бросать все наличные силы против сородичей и их союзников. И он выбил их из Рэции на правый берег Рейна против галльской границы, но не успел довести дело до конца, ибо в оставшуюся беззащитной Италию уже вторгся Аларих и дошёл до Медиолана, где заперся император Гонорий. И пришлось Стилихону стремительно возвращаться в Италию и атаковать вестготов в день Пасхи, ибо промедление было смерти подобно. А это кое-кто счёл кощунством и запомнил. Выбитые в горы Иллирии и там окружённые вестготы оказались на грани гибели. А нужно ли было их уничтожать? Предательская политика Востока, умышленно толкнувшего Алариха на Запад и не сделавшего ни малейшей помехи его продвижению в Италию, была ясна и Стилихону, и Алариху. А ведь сдвинутые гуннами народы всё шли и шли с востока на запад, и было ясно, что Восточная империя постарается обеспечить им свободный транзит. Не то что не задержит, а напротив того — подтолкнёт золотом и уговорами на Западную империю. Гори весь свет, только не мы... Не на то рассчитывал Феодосий, деля империю между сыновьями... Так не стоит ли перетянуть Алариха на сторону Запада, с его помощью отбить у Востока Иллирию, сделать её предмостным укреплением Италии, а там подумать и о походе на Константинополь, о коронации сына Стилихона диадемой Востока? На сына Стилихон мог положиться — этот не предаст отца и его дело... Но — не забывай о Гонории. Плевать ему было на судьбу Аркадия, но сын Стилихона на восточном престоле — а ему, недоумку, и тут Стилихон весь мир своей властной фигурой закрыл, ему шептуны неустанно в уши льют клевету, что хочет Стилихон его убрать и вместо него сесть... Стоило бы...

Переговоры с Аларихом были начаты и оказались успешными. Аларих получил высокое звание магистра армии, вестготы стали федератами Запада, а Иллирия фактически была присоединена. Но в Италию ворвалась новая орда врагов. Это была именно орда — ты знаешь смысл этого гуннского слова?

— Очень приблизительно.

— Это людская общность, основанная не на власти старейшин рода или племени. Это объединившиеся по доброй воле отборные воины, выбирающие себе командиров не за знатность, а за способности, отвагу и удачу, хотя среди этих командиров и нередки отпрыски знатных родов и семейств, ушедшие в орду, уже имея выучку и опыт, рядовым воинам малодоступные... Так вот — тут как раз и было объединение разноплемённых воинов вокруг удачливого атамана Радагайса. И цель у них была одна — грабежи и убийства. В её составе были, кстати, 12 тысяч готов-язычников, уклонившихся в своё время от крещения и по-прежнему приносивших человеческие жертвы принесённым из Скандии в эту даль богам. И они прямо заявляли, что не успокоятся, пока не прольют «всю римскую кровь» в честь этих своих богов. А всего у Радагайса было не менее ста тысяч бойцов, ибо в различных документах той поры я находил упоминание и о двухстах тысячах. Но и эту чудовищную угрозу сумел ликвидировать Стилихон, наголову разбив варваров под Флоренцией, часть пленных истребив, а прочих продав в рабство. Но он отлично понимал, что и это ещё не беда, а просто очередная неприятность, что всё это идёт с Востока и что каждый новый вал будет выше прежних. Нужно идти с Аларихом на Константинополь и там, на восточных рубежах Римского Мира, ставить преграду силами обеих империй. Надо... А захотят ли ромеи — не Руфин и ему подобные, а ромеи в целом? Не пойдут ли они на угрозу самоубийства по дурости охотнее, чем согласятся на спасение в общеримских пределах? Об этом уже приходилось думать тогда. Но всё же это был последний шанс спасти несчётные мириады ценой уничтожения оголтелых тысяч. И он уходил в небытие, этот шанс...

В самый последний день того же 406-го года недавно выбитые им из Рэции, но недобитые вандалы с аланами, со свевами, с бургундами, с кем-то ещё из зарейнских племён — на широком фронте переходят по льду Рейн и вторгаются в Галлию. Что делать? Опять бросать все силы на запад? А что новенького поднесёт тем временем восток вообще и Восточная империя в частности? Нет, сначала нужно решить восточную проблему, как бы плохо ни пришлось Галлии... Вот тебе некий аналог предполагаемой мною политики Руфина... Галлия-то и впрямь охвачена огнём и завалена трупами... И тут поднимают голову те нелюди, которые всегда есть в любом народе и в любой державе или вере, но которым обычно не дают слишком громко кричать и тем более действовать, а если уж такие вышли на первый план и некому их унять, значит — скоро этому народу, этой стране, этой религии придёт конец. В Афинах они сожрали Сократа, но это ещё было полбеды, а вот когда они забили камнями сына Перикла и его сотоварища, победивших спартанский флот, но не успевших похоронить погибших своих воинов, ибо надвигался шторм и приходилось спасать последние афинские боевые корабли — Афины погибли в первый раз, как у нас впервые возьмёт Рим Аларих, а там уже и до полной утраты самостоятельности немного осталось. Они всегда уверены, что любой инокровец, иноверец, любой отличный от них человек — не человек вообще и хорош только в могиле или в ошейнике раба. И церковь оказалась одного мнения с этой мразью, словно не учил церковников всех догм уму-разуму Юлиан Отступник...

— Ты, похоже, относишься к нему сочувственно?

— А ты любишь, когда кто-то лезет в твою душу грязными лапами и диктует, что любить и что ненавидеть, как верить и чему верить, противореча при этом полностью той самой вере, которая его возвысила? Ты в восторге от тех, кто до твоего патрона занимал престол святого Петра в Риме и патриаршьи и епископские посты в иных местах? Твой патрон, с твоей точки зрения, от святости лопается? Не забывай, кем и в каком государстве я был, какому государю мне довелось помогать и отчего погибла созданная им держава. Мне ли не понять Юлиана, на глазах у которого христиане всех догм всего через полвека после признания их веры государственной погрязли по уши в грязи и в дерьме, но продолжали драться меж собой за власть над душами людскими!.. 

— Успокойся. Мы ведь договорились заранее о нашем отношении к этому. Меня интересовало лишь твоё отношение к Юлиану. Продолжай, прошу тебя.

— Прости за вспышку. Даже теперь ярость охватывает, когда всё это вспоминаю. А каково мне было узнать это впервые, когда по моему заданию составлялись своды документов по каждой ключевой проблеме прошлого.

— Ты сам додумался до этого? Или кто-то до тебя уже так поступал? И где эти своды? Неужели погибли?

— Начисто. Ещё до гибели Амаласунты постарались ревнители римской чистоты — а её пожрали ревнители готской. У них ведь тоже приближалась гибель, её можно было лишь тем избежать, что перестать быть готами, слиться со всеми, собравшимися в Италию, в какой-то новый народ. Вот эти и вылезли — как бубоны у больного чумой... И рукописи сгорели, и люди мои, подобранные, были перебиты. Только у меня в голове и осталось кое-что из прочтённого тогда. Сейчас хоть что-то пойдёт в дело — спасибо за это. А делал ли так кто-то до меня — не знаю, но полагаю что не я один такой умный. Вот и ты пришёл к тому же, только у тебя времени и сил меньше. Да и мне приходилось до слишком многого самому доходить — исполнители были, верных соучастников моего уровня не было. Боэций мог бы стать таким, но им овладела ненависть. Не ко мне — к общим нашим владыкам-готам. Просто за то, что они не мы, не римляне, не италийцы, не кафолики... И она пересилила. И погубила — и его самого, и готов, и италийцев — пусть не всех сразу, но — почти всех в конце концов... Кстати, полное его имя — Боэций Аниций Манлий Торкват Северин, если ты этого не знаешь. Вспомнилось потому, что наш Северин тоже явно не имел соучастников при жизни, тоже лишь исполнителей, работавших вслепую... Но вернёмся к делу...

Церковь держалась того же мнения, что и упомянутые охвостья человечества. Ведь варвары были либо еретиками-арианами, либо и вовсе язычниками. А Стилихон с ними либо переговоры ведёт, вручая им собранное с добрых кафоликов золото — нет, чтобы церкви отдать! — либо позволяет им зверствовать на имперских землях. И всё для чего? Чтобы сынка своего императором сделать?! А там и нашего дорогого, великого, мудрого Гонория прикончит и сам на его место сядет! Измена! Он нарочно подбил своих родичей вандалов вторгнуться в Галлию!! Смерть ему!!!.. Кампания эта велась не только яростно, но и умело. Стилихон потерял влияние в большей части армии, а император, как и всякий недоумок, ненавидевший своего сильного и умного советника уже за ум и силу, да ещё за необходимость ему подчиняться, почувствовал, что может от него избавиться. И он объявил, что Стилихон изменник и что его следует арестовать и казнить.

Но ведь были ещё верные вождю части, в том числе войска Гауденция, сыном которого был Аэций. Они только приказа ждали, не решаясь начать сами. А следовало бы... Но отвага солдата — казарменная отвага. Он пойдёт геройски умирать по приказу идиота, зная, что тот — идиот, а сам не сделает того, что ему яснее ясного. Впрочем, за полтора-два века до этих событий в солдатских шкурах таилась иная начинка и они слишком уж часто делали то, чего им не приказывали. И перебили в конце концов друг друга, а Рим покатился к пропасти... Так что не упрекать я хочу Гауденция и прочих римских солдат и командиров, а указать тебе на общее для них тогда, на общее для солдат раньше, чтобы ты теперь это мог учесть... Но Стилихон не отдал приказа, решив, что не вправе ради себя и своих развязывать усобицу и подрывать силу империи. И был казнён вместе с сыном, а потом погибли его друзья и единомышленники, гибли их друзья, гибли последние римляне по духу — с тех пор оставались уже лишь песчинки от того, что некогда было несокрушимой глыбой. Песчинки и кое-где мелкий щебень...

А потом торжествующие победители лишили Алариха звания магистра армии и прекратили выплату жалованья его вестготам. И Аларих, естественно, вторгся в Италию и осадил Рим, уже не бывший резиденцией императора, перебравшегося с двором в прикрытую болотами Равенну. Была взята с римлян контрибуция, были выданы вестготам или перебежали к ним рабы варварского происхождения (в том числе и те, радагайсовы, взятые под Флоренцией). Начатые переговоры затянулись, ибо Гонорий надеялся на набранное из гуннов новое войско, а Аларих был озабочен увеличением своего войска и соответственным ростом трудностей со снабжением...

Учти на будущее — большое войско может сожрать само себя, если его противник сумеет ему в этом помочь, если заранее позаботиться об этом... Поэтому Аларих постепенно снижал требования: сначала он требовал обе Венетии, Далмацию и Норик, то есть ключевую к обеим империям местность, что указывает на его стратегические способности, но одновременно — на то, что он слишком уж низко оценивал римлян — такое ему отдать было абсолютно немыслимо, даже самым безнадёжным тупицам это было ясно. В конце концов он просил уже только Норик, но и в этом ему было отказано. Тогда он попытался противопоставить Гонорию своего ставленника Приска Аттала, но тот оказался очень ненадёжным слугой варвара-арианина (порой и такая вот болезненная нелюбовь к инородцу-иноверцу идёт на пользу). Если бы те, кому это положено, параллельно с переговорами готовили вооружённые силы империи!.. Но ведь никому из хороших командиров веры не было — они были из стилихоновцев, а кое-кто и с Аларихом вместе служил общему господину. Этого хватало, чтобы их всех подозревать в возможной измене. А тупые солдафоны из отступившихся некогда от Стилихона просто не имели мозгов и подготовиться не смогли. И, в конце концов, когда вестготы были доведены до необходимости применить силу в полную меру — они смели с пути к Риму всех, кто неумело пытался защищаться, а умные, но опальные плюнули на эту не верящую им власть и увели своих солдат в сторону от вестготского тарана, всё сметавшего на пути своём. Рим был осаждён на этот раз вмёртвую — Аларих твердо решил не отступать. Доведённый голодом до отчаяния город в конце концов был взят — ворота открыли рабы — и разграблен, но империя не была уничтожена, об этом Аларих и не думал. Уразумев, что «ворота» империи ему всё же не дадут, как бы худо ни пришлось, он стал требовать уже не как федерат, а как завоеватель какие-нибудь богатые и безопасные стратегически территории для поселения своего народа. Пока шли переговоры, он поглядывал в сторону плодородной и удалённой в самый дальний конец Римского Мира Африки и даже немалый флот подготовил. Но флот разметала буря, а сам он вскоре умер, что несколько напугало его преемников, и они довольствовались землями в южной Галлии, где и возникло первое варварское королевство на римских землях. А в Африку вскоре вторглись вандалы с аланами, бежавшие от слишком опасного соседства с вестготами через Испанию и пролив Мелькарта. Юг Испании, где они несколько задержались, с тех пор зовут Вандалусия или Андалусия... Свевы обосновались в Астурии, бургунды тоже начали захватывать часть Галлии по Роне, с севера насели на Галлию франки, создавшие к тому времени сильный племенной союз, а в покинутую римскими легионами Британию вторглись англы, саксы, юты и фризы. Правда, британцы их пока сдерживают, но боюсь, что уже из последних сил... Дорого обошлась империи смерть Стилихона...

В это время и начинает восходить звезда Аэция — римлянина с повадками даже не варвара, а... ну как бы это сказать точнее... Пожалуй, можно назвать душой человека совокупность его качеств, черт его характера, морали его, всех внутренних устоев его личности. Устои же эти создаёт породившее его общество, та его часть, где он родился и вырос. Так вот — Аэций вырос двуногим зверем, ладно хоть — не шакалом или волком, а скорее — тигром, не по своей вине. Родился он в семье магистра конницы Гауденция, отвагой и разумом привлекшего некогда благосклонное внимание Стилихона. Именно поэтому, когда вестготы уходили из поверженной Италии, в число заложников был включён Аэций — власти старались отделаться от сына опасного человека и одновременно поставить отца в зависимость от себя. Не успел юноша перевести дыхание, вернувшись от вестготов, как снова был направлен заложником — на этот раз к гуннам. Годы провёл он вне римского общества, причём среди победоносных врагов его. Так что не приходится удивляться, что римская этика и мораль, в ту пору уже крайне ослабленные, не уцелели в его душе и что воспринятое им у вестготов было также вытеснено и убито в нем у гуннов. Но и гуннское тоже погибло — видимо, получилось нечто вроде встречного пала, которым, я читал, встречают степной или лесной пожар, чтобы две сходящиеся стены пламени сожрали всё, могущее гореть, и осели, утратив пищу. Так и все три кодекса нравов, этики, чести, попавшие в его душу, исчезли, выжгли друг друга.

И остался двуногий, внешне похожий на человека, с именем римлянина, с поводками тигра, со знанием и пониманием всех сильных и слабых сторон и римлян, и готов, и гуннов, и других варваров. Он был талантливым командиром, любимым воинами вождём, умел найти общий язык с воинами любого племени, сумел подобрать верящих ему офицеров. Но он имел одну лишь цель в жизни — высшую власть военачальника, а значит и вообще высшую власть в империи римлян. Только для этого будет он защищать империю, силу которой, однажды захватив, уже не отдаст никому. Но никогда не склонится ни перед имперскими, ни перед церковными законами, не попятится ни перед регентшей Галлой Плацидией, ни перед её сыном — императором Запада Валентинианом Третьим. Никому не отдаст он власть, любого прикончит, ни перед чем не остановится...


© 2016 Цукерник Яков Иосифович