Лев Кассиль — второй комиссар детской литературы


Исчез за линией фронта боевой комиссар детской литературы — Аркадий Петрович Гайдар. Долго надеялись на его возвращение, но пока что шла война, война небывалая и всенародная, в ней участвовали и дети — в тылу врага, на фронте и в нашем тылу. Их усилия следовало координировать, на возникавшие у них специфические вопросы следовало отвечать. Одной из форм такой координации, таких ответов, стали радиозаседания Круглого Стола. Возглавлял их Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, напечатавший свою первую книгу — «Кондуит» — в журнале «ЛЕФ», ставший одним из виднейших детских писателей параллельно с работой в первых рядах советских журналистов. Его книги и в самом деле были как для взрослых, только лучше, а потому читались всеми возрастами. Очень важной была его близость к спорту — книга «Вратарь республики» и картина «Вратарь» с чудесным маршем «Ну-ка, солнце, ярче брызни!..» стали одним из олицетворений дотермидорианского периода советской истории, наряду с мозаиками Дейнеки в потолке станции метро «Маяковская», бронзовыми фигурами на станции того же метро «Площадь революции» или зданием Химкинского речного вокзала, наряду с «Маршем энтузиастов» или повестью Лавренёва «Большая земля». Но до поры до времени сам Кассиль комиссаром не был — в лучшем случае он был командиром разведвзвода на своём участке фронта жизни и литературы. Он описывал комиссара Чубарькова, лётчика Черемыша, режиссёра Расщепея — все они комиссарами были, а он ещё не был, хотя само собою — чтобы в созданном тобою персонаже увидели именно КОМИССАРА, ты сам должен быть близок к своему герою по кондиции. Но возглавив заседания Круглого Стола и оказавшись в фокусе излучений тысяч взволнованных ребячьих сердец, он воспринял от них такую энергию, что собственное его сердце запылало, как у горьковского Данко, как у ковпаковского комиссара Руднёва, как у Аркадия Гайдара. Упал под немецкими пулями комиссар Гайдар, но подхватил выпавшее из его рук знамя и сам стал комиссаром Лев Кассиль. И в итоге появилась книга «Дорогие мои мальчишки», а в ней ожил двойник Гайдара — комиссар пионеров Рыбачьего Затона, что на другом берегу Волги почти что напротив Сталинграда, ожили «командосы».

Вспомним — «Гайдар» означает по-монгольски «всадника, скачущего впереди». На языке совремённого боевого устава это соответствует Головной Походной Заставе (ГПЗ). Слово взято у монголов, вошло в языки слившихся с ними в единую орду тюрков, стало звучать где «Гейдар», где «Хайдар», и отца великого индийского полководца, сражавшегося с англичанами — Типу-султана или Типо-саиба — звали Хайдар-Али, а секретарь ЦК Азербайджана носит имя Гейдар Алиев. Но ведь память о монгольском иге, в установлении и поддерживании которого сыграли некую роль и удалые «гайдары» из туменов Джебе и Субудая, Батыя и Тохтамыша, жива до сих пор, а перед войной как раз стала вновь оживляться сверху, из почти что полного небытия извлекаться. Но хоть немало идиотов и мерзавцев упражняло свои мозги над измышлением обвинений в адрес Гайдара, а псевдонима его они не касались. Потому что уже существовала народная Монголия Сухэ-батора и Чойбалсана, потому что в совместных боях с врагом побратался Аркадий Голиков с монгольскими воинами и запомнил боевой термин «гайдар», ставший его псевдонимом. Спасибо монгольским братьям — самим фактом своего существования спасли они Гайдара от лишнего ядовитого укуса.

А слово «командосы», как писал Кассиль в своей книге, «вело начало от летучих бурских отрядов периода Англо-Бурской войны и от бесстрашных десантников английской армии, прославившихся своими налётами на оккупированные гитлеровцами берега Франции и Норвегии. Интересно, что англичане не стали морщить нос, давая своим десантникам имя, носившееся сорока годами ранее врагами англичан. Для них это слово было олицетворением идеи летучей войны, молниеносных налётов и ударов, прыжка через смерть, олицетворением групп отборнейших и тренированнейших храбрецов — и большего они не требовали. А для нас Англия в те годы была союзницей в борьбе с фашизмом, так что тот факт, что ребята из посёлка волжских рыбаков и судоремонтников именно так назвали себя, имел и интернациональный смысл».

«И»… а какой ещё? Какой первый, главный смысл? «Гайдар» скачет впереди войска, первый встречает врага, а «командосы» первыми идут в бой. Именно в бой идут, а не просто пионерами-первопроходцами являются. Как ниханги у сикхов, «рыцари смерти», первыми кидавшиеся на врага и телами своими проламывавшие родному войску путь к победе. Есть легенда от ниханге, которому отрубили голову, но он и без неё продолжал рубить врагов. Интересно — знай пионеры Рыбачьего Затона о нихангах — взяли бы они себе это имя? Пожалуй, всё же не взяли бы — советские дети были приучены к мысли о победе в первую очередь, а о смерти во имя победы — уже во вторую. Но термин «командосы» им очень подходил, больше, чем термин «пионеры», тоже иностранный, от американских колонистов идущий, связанный с истреблением индейцев и разрушением девственной природы целого материка, но в нашей стране получившей иной смысл и официально признанный. Вспомним слова Капки Бутырёва в «Дорогих моих мальчишках: „Арсенний Петрович что говорил? Что мы прежде всего пионеры и даже всех других пионеров попионеристее“. Вот в этом всё дело. Как в „Клятве Тимура“ — стоило легализовать тимуровскую команду — и стала она для одних источником рабочей силы, а для других галочкой в отчёте о мероприятиях. Пока ношение красного галстука было высокой и не для каждого доступной честью, пока шла борьба со скаутами в городах и с кулачатами и их подпевалами в деревнях, пока решался в масштабах страны вопрос „кто — кого?“ — было у пионеров дело, была перспектива, было стремление стать пионером и быть им. Но — „подёрнулась тиной советская мешанина… и вылезло мурло мещанина“ — везде, в том числе и в пионерской организации. Это понимал один из руководителей Затонского дома пионеров Арсений Гай. Он видел, что понятие „пионер“ перестало быть синонимом слова „гвардеец“, что достигшего определённого возраста ребёнка, если он не имеет двоек и родители его не репрессированы, автоматически украшают галстуком и называют пионером — вроде как православные попы крестили мордву в былые времена, всех чохом.

Эта практика жива и по сей день, так и в комсомол принимают во множестве мест, и ведёт эта практика своё начало от мартовского толкования членства в партии — того толкования, которое стало началом меньшевизма.

Состоять, числиться, называться — а работать необязательно… И Гай подсказал ребятам идею, а потом и сам принял участие в создании тайной, овеянной легендой, а потому крайне привлекательной для ребячьих сердец организации „мастеров“ — тех, кто других пионеров попионеристее. Это было перед войной, а когда она началась и когда лозунг „Пролетарии всех стран, соединяйтесь!“ (социальный) сменился лозунгом „Смерть немецким оккупантам!“ (этническим), когда произошло отступление с позиций интернациональных на позиции национальные, но в то же время выяснилось, что у нас есть в этой войне и союзники за рубежом, — то в лексиконе этих союзников Арсений Гай и нашёл для своих питомцев выразительный и крепкий термин — „командосы“.

…Не только из-за ребячьей любви к тайне была тайной организация комАндосов — ой, не только из-за этого! Гай был пережитком социализма в стране, пережившей „термидор“, и знал это. Ведь мог бы он во избежание неминуемых будущих недоразумений предупредить педагогическое начальство о существовании такой организации, указать вожаков и договориться, чтобы его преемники, не подавая вида, что знают о существовании „командосов“, взяли организацию под своё покровительство и ненавязчивое руководство? Не только мог — должен был — при условии, что верил в разум преемника своего. Но не сделал. Почему?

Ушёл Гай на фронт, где найдёт его осколок фашистской бомбы, а на его место прислали Ангелину Никитичну. „Я здесь человек новый, до меня тут товарищ Гай работал, видимо большой фантазёр, я теперь многое вынуждена искоренять…“ А искоренять, сигнализировать, изымать — и притом сюсюкать голосом подманивающей „теремковско-маршаковского“ петуха лисы, что-де я всё делаю для вашего же блага — это стихия её и таких, как она.

Среди щедринских героев ей подобны „ретивый начальник“, да ещё тот Топтыгин, который „стал корни и нити разыскивать, а под конец целый лес основ выворотил“. Любопытна эта мысль Щедрина: начинается с пустячных нитей, а кончается искоренением до основания. Страшен этот Топтыгин в юбке. Она ещё до дома пионеров отличалась — в школе, о чём можно прочесть в дневнике Валерки Черепашкина: „Будьте же благоразумны, дети, — так говорила нам сегодня Ангелина Никитична. — Берите пример с природы. Видели ли вы, дети, как лошадка сама подставляет кузнецу своё копыто, чтобы её подковали, как ветка дикой яблони послушно тянется к садовнику, чтобы он сделал ей прививку?“ Нет, мы этого не видали, потому что так в жизни, по-моему, не бывает».

…«Будьте благоразумны…» Вспомним Маяковского: «Надеюсь, верую, вовеки не придёт ко мне позорное благоразумие!» Но именно эту идейную родственницу дамсоцвосовцев из «Педагогической поэмы» — Брегель и «товарища Зои» — поставили некие умники (или мерзавцы?)на место Арсения Гая, хотя ей вообще в педагогике не место, ей бы складом тары заведовать в лучшем случае. Но её именно к детям суют! Кто они — Брегель и компания?

Вспомним главу «У подошвы Олимпа» в «Педагогической поэме»: «теоретики… решили, что „сознательная дисциплина“ никуда не годится, если она возникает вследствие влияния старших. Это уже не дисциплина по-настоящему сознательная, а натаскивание и, в сущности, насилие над паром души.

Нужна не сознательная дисциплина, а „самодисциплина“. Точно так же не нужна и опасна какая бы то ни было организация детей, а необходима „самоорганизация“». И вспомним, как в дни революции 1905 года меньшевики говорили, что нельзя призывать рабочий класс к вооружению, а нужно воспитывать в нём жгучую потребность в самовооружении. И в голодные тяжкие дни 1918 года, когда большевики призвали рабочий класс в «крестовый поход за хлебом» — в продотряды, то есть призвали его организоваться и вступить в бой, Мартов протестовал против этого, видя в этой мере лишь попытку «придушить здоровый протест рабочего класса» против тех условий, в которые он был поставлен во время пребывания большевиков у власти, а значит — вследствие происков этих нехороших большевиков. Можно ли не увидеть абсолютной тождественности между позицией «теоретиков-олимпийцев», педологов, и — меньшевиков? Но ведь именно «олимпийцы» устроили судилище над Антоном Макаренко и объявили его метод воспитания «несоветским», а присутствовавшие в зале чекисты — явные союзники Макаренко, доверившие ему коммуну имени Дзержинского, ушли с этого судилища, не сказав ни слова. Зато «судьи» говорили много. И спрашивали у Макаренко, знает ли он, что говорил Ленин. Они — начётчики, они любого заклюют. А потом, уже после выхода в свет «Педагогической поэмы» и осуждения педологов, та же Брегель орала на ученика Макаренко — Семёна Калабалина (в «Пед. поэме» — Карабанова), что «мы не позволим вам искажать идеи Макаренко» (см. трилогию Ф.Вигдоровой о Калабалине). Вот так-то. Народное образование ещё до 1937 года оказалось в значительной степени в руках явных меньшевиков, а после страшной резни большевистских кадров, устроенной Сталиным, засилье меньшевиков не могло не возрасти в ещё большей степени. Вспомним — Берия и Вышинский тоже были бывшими меньшевиками. А тут — война. И недобитые большевики уходят на фронт, а школа успела потерять сверх репрессированных кадров ещё изъятие в армейские политорганы свыше 20-ти тысяч лучших учителей ещё до войны. Из них почти никто не вернулся вообще, а в школы просто никто не вернулся… Гай тоже уходит на фронт. А на его место — Ангелина Никитична… Вот ещё одна издержка войны: у нас хватило для отпора врагу и победы отважных, знающих и верных людей даже после резни кадров в 1935–1940 годах, но образовавшийся вакуум заполнялся более чем часто либо благонамеренными «услужливыми медведями», либо откровенными мерзавцами. Более чем часто… Это ещё не стало правилом — станет несколько позже, но отнюдь не было и редким исключением, причём всё более учащалось с каждым «оборотом маховика». Общий уровень руководства и его морали упал во всех областях нашей жизни, и это расчистило дорогу для второй волны репрессий в 1948–1952 годах, когда уже не отдельные люди или организации, а целые слои общества, целые города, республики, народы подвергались расправе. Это уже не «термидор» и не «прериальские казни», это «репрессии эпохи консульства и империи», несравнимо более, чем было это в послереволюционной Франции, масштабные, с большим размахом, с большими возможностями для палачей.

Пожалуй, образ Ангелины Никитичны — первый в советской литературе образ врага на «детском фронте» из числа врагов доморощенных. Серия персонажей из произведений Макаренко и Николай Антоныч Татаринов из каверинских «Двух капитанов» — это пережитки прошлого, втёршиеся до поры до времени в нашу систему, но после разоблачения долженствующие быть изгнанными. Ангелина Никитична — другой враг. Она — продукт предвоенных лет, она не инородный вирус, вторгшийся в организм, а результат переналадки этим вирусом механизма воспроизводства, она — уже порождение самого организма. Нужды нет, что она — тот же самый вирус; тот, да не тот. Её не изгонишь, она сама любого изгонит, ибо её анкета в порядке. И ещё нужно понять, что она — враг, а поняв — доказать другим… Будет написана Прилежаевой «Юность Маши Строговой», будут книги Германа Матвеева, Любови Кабо, Бременера, многих других, но первый выстрел по этому новому врагу сделал Лев Абрамович Кассиль, ученик Маяковского, брат расстрелянного в 1937 году редактора газеты в городе Энгельсе — столице Автономной Республики Немцев Поволжья (бывшего Оськи из «Кондуита и Швамбрании»).

Так вот — первую атаку на слово «командосы» повела именно Ангелина Никитична: «Я не понимаю, неужели нельзя какое-нибудь русское слово найти и укоренить?» От собственного порождения писатель, конечно, отбился бы. Однако после начала «холодной войны» действительно немодным стало слово «командосы». И то сказать — за истекшие десятилетия «командос» Англии, ЮАР и Израиля совершили немало грязных дел (как и американские «рейнджеры», как спецназовцы иных государств). Но с другой стороны — свыше миллиарда людей знакомы ныне с понятиями «коммунизм, коммуна» лишь по их марксистскому варианту, успевшему порядком сталинизироваться и маоизироваться. Так не отказаться ли нам по этому случаю от этих терминов, а, Ангелина Никитична? Тем более, что слова эти тоже не русские…

В итоге в последующих изданиях «Дорогих моих мальчишек» «укоренилось русское слово» — «синегорцы». Взято оно из кое-как сляпанной сказочки о стране Синегории — самого слабого места в книге. Впрочем, сочиняли-то мальчишки, а с них взятки гладки. «Алькина сказка» о Мальчише-Кибальчише известна нам не со слов малыша Альки — у него не могло быть таких слов и такого чувства ритма, а со слов уже пересказывавшей сказку Натки, у которой получилось, по словам Альки, лучше, чем у него самого. И получился поистине эпос для малолетних, который, как показало время, может быть поставлен вровень с «Илиадой», «Калевалой» или «Манасом». Да, бывают эпосы не только национальные или социальные, но и возрастные тоже. Пример — «Три мушкетёра», в какой-то мере являющиеся эпосом для подростков.

Поэт Валентин Сидоров в «Стихах о мушкетёрах» (журнал «Молодая гвардия», 1969, N 1, стр. 13–15) пишет, что «и книга та не просто книгой, а нашей библией была», а до него Юрий Нагибин в опубликованном в сборнике «Зимний дуб» автобиографическом рассказе «Нас было четверо» подробно описывает такое же воздействие этой книги Дюма на мальчишек определённого возраста…

Но что удалось у Гайдара — не вышло у Кассиля. А может, и не хотел, чтобы вышло, а хотел показать именно наивный образец ребячьего творчества, где главное — не форма, а содержание. Оно, кстати, тоже не блещет.

Слишком схематична борьба добра и зла, интервентов-ветров вкупе с королём и народа, подлости и уродства с благородством и красотой. У Гайдара и охват шире, и идеи объёмнее. Тот же Плохиш, одним ударом разрушивший фронт мальчишей, вроде бы совершил подвиг — за эту диверсию и даже за попытку её совершить он вполне мог поплатиться головой. Но подвиг возможен лишь для прогрессивного дела, в данном случае для революции, причём не только в стране Мальчиша, но и в Высоком Буржуинстве, Равнинном Королевстве, Снежном Царстве и Знойном Государстве, а самое отчаянное дело в пользу врага — измена и ничего более. У Кассиля мы видим упрощение идеи, как в фадеевской «Молодой гвардии» так же упрощены понятия Радика Юркина о задачах комсомола — «бить немецко-фашистских захватчиков, пока их не останется ни одного». Но упрощение идей — зеркальное отражение упрощения общества, СОВЕТСКОГО ОБЩЕСТВА — запомним это… Но если у Кассиля сказочка вообще в повести лишь привесок, архитектурное излишество, возможно — камуфляж для защиты от реальных Ангелин Никитичен и их покровителей-производителей, если «Синегория» к тому же всего лишь географический термин в этой сказочке и «быть синегорцами» означало то же, что «быть русскими», а отнюдь не «советскими», то нелепо было ребячьей гвардии Затона брать себе имя «синегорцы», лишённое смысловой нагрузки, или даже показывающее деградацию её. «Мы — люди из сказки, мы не от мира сего»? Чушь! Такая же, кстати, как название «Облако в штанах» вместо «Тринадцатого апостола». За того «апостола», как намекнули Маяковскому, полагалась каторга, и он умышленно взял первое же попавшееся словосочетание, воистину не соответствовавшее смыслу всех четырёх яростно отрицающих, ниспровергающих частей поэмы. А Маяковский был прямым учителем Кассиля, и могло быть сходное побуждение при выборе эрзац-термина вместо смыслонесущего в конце сороковых годов.

Между прочим, была испорчена и боевая песня «командосов» — был искалечен ритм и вместо боевого напева получилось распевание. Натиск штурмующих небо боевых колонн сменился этаким раскачиванием на качелях:

  …впе — рёд, то — ва — ри-щи, дру — зья впе — рёд…

вместо бывшего изначально

  …вперёд, командосы, командосы вперёд…

Но только этими потерями и отделался в данном случае Кассиль. Гайдару пришлось куда хуже. Ведь он, начиная повесть «Дункан и его команда», имел неосторожность показать наброски Ангелинам Никитичнам из Детгиза.

Подробности читайте в книге Камова «Гайдар» в ЖЗЛ. Видимо, заряд, вкладываемый Гайдаром в Дункана, был на пару порядков выше, чем оказался в Тимуре, — такую бурную деятельность развили эти неведомые нам, к сожалению, деятели. Жаль, что неведомые — если живы, то заслуживают возмездия. Тут сроков давности нет, как и в отношении гитлеровцев… В итоге их закулисной деятельности Гайдару пришлось менять не только замысел, но и жанр. Сперва появился сценарий фильма «Тимур и его команда», а потом по сценарию была написана повесть. Для Гайдара, о состоянии здоровья которого сказано выше, доведение в этих условиях до конца хотя бы «тимуровского варианта» было подвигом вдвойне. Но чего мы лишились с нерождённым Дунканом! Да будут прокляты Ангелины Никитичны всех рангов и во все времена и да будут они подвергаться во все времена именно физическому уничтожению — о необходимости таких акций будет сказано особо.

Но пока что оставим их в покое. Рассмотрим лучше схему затонской организации «командосов». Сначала в пионерском лагере Гай затеял игру в пионеров-мастеров. Слово «мастер» в стране рабочих и крестьян было уважаемым. Тамара Григорьевна Габбе в 1943 году написала живущую и поныне пьесу «Город мастеров или сказка о двух горбунах», так что Кассиль вполне мог от этого факта отталкиваться, начиная замысел Гая с этого сугубо мирного и творческого термина. Каждый участник игры должен был отличиться в каком-либо полезном деле. Звание мастера после многих увлекательных испытаний и таинственных приключений, которые нарочно подстраивал Гай, давалось самым верным, храбрейшим и искуснейшим. Потом, когда готовились к общелагерному костру, придумали легенду… Потом, уже в доме пионеров, в игру вовлекались и другие пионеры. Каждому отводилось соответственно его вкусам и наклонностям место в Синегории. То хорошее, что делал пионер в жизни, по-своему определяло его роль и положение у Лазоревых гор; новую, тайную биографию его придумывали сообща у костра.

И славные, добрые, полезные дела, которые совершал каждый участник игры в жизни, заносились в летописи Синегории соответствующим образом и сказочным шифром… И всегда в их делах побеждали отвага, верность и труд.

Это стало девизом «командосов», их паролем при встрече: «Отвага и верность» — «Труд и победа»… В тайное братство «командосов» принимали и сборщиков металлолома, и тимуровцев, и юннатов, и музыкантов, и шахматистов — это был куда более широкий охват, чем у Гайдара.

И все они — вместе, и все помогают друг другу, сограждане страны, где люди в ту пору рождались, «чтоб сказку сделать былью». Это не производственное и не возрастное, а территориальное деление. Они мысленно создали целую страну — идею страны — и их организация кажется им материальным отражением этой идеи, хотя фактически является отражением славной действительности. Пока ещё действительно славной…. Но не только! Она ещё и «зеркало Амальгамы», делающее людей красивее, добрее, отважнее.

Это развитие мечты маленького Лёльки Кассиля о стране, где «у всех сахар, мускулы — во! и вшей нет», уточнённое чекистом, к которому попали братишки Кассили со своими «тайными швамбранскими документами»: «надо самим эту страну строить, а мечта — для сверки достигнутого с желаемым».

Создатель философской системы идеализма Платон счёл бы их, возможно, своими учениками, но он ошибся бы. Рост количества приводит к скачку в качестве. Рано повзрослел Капка Бутырёв, фамилия которого идёт от понятия «бутырь», «живущий наособицу», а из таких «бутырей» именно вожди, атаманы, коноводы выходили. На него свалилась максимальная в сравнении с товарищами нагрузка, но, отойдя от игры, чуть было не уйдя с поста командора, он яростно обрывает Валерку, заикнувшегося было, что «мы так играем»: «Это, может быть, ты играешь, а я, например, лично не играю, а действую так». Вот это и есть великое кассилевское открытие, развивающее идею Гайдара, — подобно тому, как на славной стройке Ферганского канала было развито Кенджибаевым и Хасановым Дусматовское движение (очень советую прочесть роман Бирюкова «Воды Нарына» об этих событиях). Ведь охватывающая изначально целый возрастной слой и всё время пополняемая подрастающими ребятишками, охватывающая данный населённый пункт и имеющая связь с коллегами в соседних селениях, втягивающая в себя элиту подрастающего поколения и подтягивающая к себе всех остальных, энергично гасящая зло во всех его видах и на всех фронтах данного селения, активно излучающая добро организация может при определённых условиях сделать данное селение коммуной в полном смысле слова. А если бы движение «командосов» распространилось по всей стране? Тогда это было бы возрождением вырубленной под корень советской дубравы за счёт молодой поросли, возрождением советского этноса, претерпевшего надлом в дни «термидора», понесшего невозвратимые потери в дни войны и почти добитого в 1948–1952 годах. Но на это сейчас, в начале 1980-х годов, можно надеяться. А тогда оно не распространилось — не дали. В 1948–1952 годах не до того было гайдаровцам и тимуровцам, кассилевцам и «командосам». Кассиля очень хотелось кое-кому отправить вслед за братом Оськой — из арестованных пытались выколотить компромат на него, но люди выстояли и он уцелел. Все позднейшие книги Кассиля — не КОМИССАРСКИЕ. Он писал о Володе Дубинине и Коле Дмитриеве, писал «Ход белой королевы», «Чашу гладиатора», «Про жизнь совсем хорошую», «Будьте готовы, ваше высочество!» и кое-что ещё, вёл огромную литературную и общественную работу, но проблемы детской организации уже не разрабатывал — не потому, что не нужно было, а потому, что не давали и было ясно, что и не дадут. А что он видел беду, с которой кому-то придётся схватиться, — сомнений нет. Достаточно прочесть в его посмертно опубликованных в журнале «Знамя» (1972, N 3–4) дневниках под 1962 годом такие строки:

«…Детская наша литература сейчас будет своим звучанием и образно-тоновой структурой всё более расходиться с литературой общей, литературой для взрослых. И это плохо для той, и для другой. Дело в том, что ясность, новизна и сила идеалов, в чём-то уже достижимых, питали долгие годы всю нашу литературу. В лучших книгах, романах, поэмах — от Неверова до Катаева, от Серафимовича до Фадеева, от А.Толстого до Бабеля, от Маяковского до Маршака и Гайдара жила эта священная, не боявшаяся прямолинейности ясность. Эпос (а он присутствовал почти во всех лучших вещах революционной литературы) создавал и укреплял единство детской и „взрослой“ литератур. А сейчас уже у читающей молодёжи и у ребят вкусы, требования, интересы заметно расходятся. Первым подавай Ю.Казакова, Кафку, Хикмета, театр „Современник“, „Иваново детство“, А вторым ещё (! — Я.Ц.) интересен Гайдар… Подтекста ребята почти не улавливают, если только не обыгрывать его, скажем, в диалоге, как словесную увёртку, а в авторской речи, допустим, вводить, как иронический намёк. А у молодёжи ныне неудержимая тяга к осложнённому подтексту в искусстве, неприязнь ко всему громогласному… впрямую сказанному. Ирония, умолчание, неясность ассоциаций, остранение, диковинный раккурс, авторская позиция впотай, странности ситуации — вот к чему влечёт сегодня молодёжь…» (№ 4, стр. 188).

Имеющий голову — да соображает, какие причины сделали такой нашу молодёжь, почему целое поколение перестало верить словам, а стало верить намёкам, иной раз столь неясным, что и автор, видимо, сам не объяснит, что он хотел сказать, — например, зачем Тарковскому при экранизации богомоловского «Иванова детства» потребовалось показывать лошадей, разгрызающих выброшенные морем на берег яблоки…

С тех пор надолго исчезли КОМИССАРЫ в детской литературе. Были книги, отмечавшие нарастание отрицательных явлений в нашей школе, в лагерях, в пионерских и комсомольских организациях, вообще в мире детей. Были в тех книгах положительные герои, отважно боровшиеся со злом и даже иной раз заставлявшие его отступить не на шаг, а даже за кулисы. Имею в виду не столько ДЕТСКУЮ литературу, сколько литературу О ДЕТЯХ, хотя бы изданную в Детгизе. Но был анализ яда, а рецептов противоядия не было. Мало того, целый ряд таких книг выходил с запозданием и был маханием кулаками после драки — к примеру, великолепная книга Любови Рафаиловны Кабо «В трудном походе» (М.1957), которую, как рассказал мне заместитель ректора МГУ Бухвалов, даже использовали в пединститутах как учебное пособие, ставя, следовательно, в один ряд с «Педагогической поэмой». Но — уже задним числом обрушивалась она на раздельное обучение и словесное воспитание, во-первых, а во-вторых главного героя её, доказавшего в райкоме партии свою правоту и — очковтирательство, ничтожность, вредность для дела воспитания молодого поколения директора школы и инспектора РОНО, — хотя и удостоили многих хороших слов, но из школы убрали, а тех — оставили. Всё же — лучше поздно, чем никогда, дабы впредь не оставались непонятыми Чечевичные и Чулковы, вполне достойные разборов на уроках педагогики в институтах наряду с Брегелями и «товарищами Зоями», Шариными и Чайкиными, Ангелинами Никитичнами и Николаями Антонычами Татариновыми. Надо сверх того учесть, что их дела оставили чёрный след, ибо искалеченные ими умственно и морально люди сами стали калечить других, а для борьбы с последствиями надо знать в полную меру причины этих последствий, длительность влияния этих причин и степень их исчезновения или отступления в укрытие. Деятельность упомянутых персонажей и их выучеников отнюдь не прекратилась — как и всякие вирусы, они обладают огромной приспособляемостью. Если гоголевские чиновники из «Мёртвых душ» сумели в мгновение ока стать такими страшными гонителями неправды, что в кратчайший срок у каждого образовалось по нескольку тысяч капиталу, если, как уже отмечалось, Варвара Викторовна Брегель стала наставлять ученика затравленного ею Макаренко, как должно выглядеть учение Макаренко с её вельможной точки зрения, то взамен с трудом ликвидированного раздельного обучения и словесного воспитания «бессмертные» из АПН преподнесли советскому народу «Всеобуч» в нынешней его форме, «кабинетную систему», постоянную ломку программ, кастрацию учебников истории и многое другое — во всех абсолютно гранях кристалла обучения и воспитания подрастающих поколений. Очень стоит прочитать и рассмотреть с данной точки зрения трилогию М. Ланского «Приключение без путешествий» — «Когда в сердце тревога» — «Трудный поиск», дилогию Г. Матвеева «Семнадцатилетние» — «Новый директор», роман В. М. Мухиной-Петринской «Корабли Санди» (М., Детская литература,1966) или сборник В.Тендрякова «Расплата». Я уже объяснял, чем художественное произведение предпочтительнее и доказательнее газетной статьи…

Но выводы выводами, а КОМИССАРОВ всё не было. Были прекрасные книги для детей и о детях, но не было в них сказано полной правды о том, что именно творится в детском и подростковом мире и как бороться с наступающим злом, становящимся всё более становящимся смертельной угрозой всему нашему обществу, делу коммунизма на всей планете, следовательно. Ой, да неужто так страшно?! Злом ли? Да!

Стоит сравнить детей из книг писавшего в сороковых годах Юрия Сотника с детьми писавшего десятилетием позже Юрия Носова, чтобы увидеть деградацию наших детей в целом. Очень милы носовские Витя Малеев и его сверстники Вовки, Мишки и прочие, но насколько же стали мельче их интересы и насколько стали они сами беспомощнее в сравнении с героями Гайдара и Кассиля и даже Сотника, тоже писавшего о «Райкиных пленниках» или о попавших под удары редколлегии «Крокодилёнка» не очень-то добродушно! И не их вина — время такое, среда вокруг них такова. И самое страшное, что сам Юрий Носов этого не видел, не понимал. Он и впрямь думал, что главное для Вити Малеева — исправить двойку по математике. И не случайно в стране созданных его фантазией человечков-коротышек весь конфликт заключается в ошибках и промахах Незнайки, коему противопоставлены Знайка и прочие «умейки». А в остальном, прекрасная маркиза, всё у Носова хорошо…

И вот появился в детской литературе ещё один писатель — Владислав Петрович Крапивин, ныне живущий в Свердловске и помимо литературных занятий руководящий детским яхт-клубом «Каравелла» — он же морской корреспондентский отряд журнала «Пионер». Появился ТРЕТИЙ КОМИССАР. Правда, надо отметить, что в отличие от первых двух, создавших далеко направленные стратегические планы, он вынужден пока что организовывать отпор ворвавшемуся в нашу крепость и занявшему ряд важнейших её пунктов врагу.

Что задачи его пока что сугубо тактические. Но что ещё можно сделать сейчас? Как полагал Леонид Соболев в одном из рассказов, вошедших в сборник «Морская душа», сначала надо разбить белых на острове «Малый пуп», а уж потом составлять план блокады Филиппинских островов. Последовательность вполне резонная. Крапивин делает сейчас дело важнейшее. В историю коммунистического детского движения его имя уже сейчас вписано навечно. Ему не повезло — он родился в такой год (в один со мной, кстати), что смог вступить в бой в дни поражения. Но тем больше чести для него, что он сам так сражается и всё больше ребят за собою ведёт, а к тому же всё большее внимание взрослых к своему делу привлекает. Насколько мне известно, никто ещё не рассматривал его творчество всерьёз — не в порядке комплиментарном или разносном, а в полную меру. Смогу ли я это сделать — не знаю, но постараюсь. Поэтому произведения его будут рассмотрены подробнейшим образом и я не буду стесняться слишком длинных цитат. Белинский их тоже не стеснялся.


© 2016 Цукерник Яков Иосифович