Трилогия «Мальчик со шпагой» («Всадники со станции Роса»-«Звёздный час Серёжи Каховского» — «Флаг-капитаны». Часть 2


Ведь реальные муж и жена Дзыкины в том дворе, где играли в мяч приятели Серёжи Каховского, не были ни агентами гестапо, ни даже спекулянтами. Муж пришёл на зов жены от личного гаража, когда мяч помял их личный цветник. Разве плохо, что советский гражданин имеет личную машину, выпущенную на одном из предприятий коммунистического труда, если он купил её на трудовой доход? И разве плохо, что там, где нет общественными усилиями посаженных цветов, советские граждане сами сажают цветы под собственными окнами? Выходит, что плохо, если в результате они оказываются по собственному пониманию жизни противостоящими всему находящемуся вне границ их собственности и ведут себя, как вынужденная стоять за себя насмерть иноземная держава. Петя Дзыкин не нашёл иного способа защитить свой цветник от дальнейших попаданий в него мальчишеского мяча кроме протыкания этого мяча ножом, и не его вина, что оголтелый искатель справедливости Серёжа Каховский пресёк это его намерение. А после этого он перешёл к войне против этого мальчишки — как и положено у собственников, не выбирая методов, а пуская их в ход все разом… Да, выходит, что плохо… И плохо не только то, что нет принадлежащих всему населению двора или квартала и поддерживаемых этим населением цветников, плодового сада, ягодников, вообще общественного хозяйства, то есть общественного зала для бесед, общественных мастерских для занятий личными и общественными делами по украшению и обогащению жизни данной клетки общества — двора или квартала.

А это ведь не бред идеалиста — в Узбекистане издавна существуют так называемые «махалли», квартальные объединения людей, чувствующих себя некой общностью, помогающих друг другу всей махаллёй, и свадьбы играющих, и покойников хоронящих, и в беде поддерживающих, и радостям любого члена совместно радующихся…

Нет, не только то плохо, что колхозники, например, отработав на общих полях и в общих скотных дворах или мастерских, потом каждый сам за себя возятся в индивидуальных хозяйствах, теряя время и силы в гораздо большем количестве на единицу продукции, теряя время на отдых, на чтение, на кино и телевизор, на общение с детьми, близкими и теми же соседями, друззьями и товарищами. Не только то плохо, что разный возраст, разные силы, разное число рабочих рук в индивидуальных хозяйствах дают имущественное расслоение. Хотя и это очень плохо. Плохо в первую очередь именно то, что в этих условиях неизбежно появляются двуногие с психологией Дзыкиных. Именно расчеловеченные двуногие, а не люди-человеки.

Между тем сама по себе хозяйственность и предприимчивость отнюдь не относятся к отрицательным качествам человека, напротив того — к ним относятся как раз бесхозяйственность и отсутствие инициативы. Вспомним в «Педагогической поэме» Макаренко Дениса Кудлатого — «в иное время быть бы ему кулаком», а в колонии имени Горького он оказался поистине необходим, Макаренко признаёт это безоговорочно. А Соломон Борисович Коган с «сидящим у него внутри демоном деятельности» (в других книгах Макаренко он выведен как Соломон Давидович Блюм)? Он же одной своей предприимчивостью, помноженной на жизненный опыт, поднял хозяйство коммуны имени Дзержинского от отрицательной величины до возможности строить заводы союзного значения! Значит, не только можно, но и должно выделять таких вот предприимчивых людей ещё в детстве, по определённым тестам, которые должны составить психологи, и обучать их в специальных учебных заведениях, готовя будущих армейских старшин, снабженцев, командиров хозяйства и финансов страны.

У того же Крапивина в повести «Болтик» третьеклассник Максим Рыбкин имеет не только голос, приведший его в солисты детского хора «Крылышки», но и любовь к вещам, которые не виноваты, что потерялись, которые ещё могут послужить людям. Но за голос его нашёл и выделил руководитель хора (а ведь голос в этом возрасте — явление преходящее, вот наступит «ломка голоса» через несколько лет, и прощай пение, скорее всего), а за любовь к вещам мама — завуч художественного училища, не могущая не сталкиваться с хозяйственными проблемами, зовёт его Плюшкиным и барахольщиком…

Так что реальные супруги Дзыкины и им подобные остаются нашими врагами именно из-за своих переразвитых хозяйских инстинктов, поставленных на службу только им самим, их утробам и кошелькам, их семьям и их «подельникам». А все прочие люди для них в результате оказываются конкурентами, коих надо растоптать или сожрать, к которым нельзя относиться иначе, чем с ненавистью и презрением. «Они не похожи на нас, значит — они не люди!» Именно они начинают войну против непохожих на них, и неудивительно, что время от времени они нарываются на возмездие за всё сразу, за накопившееся в течение веков… Они — зараза, инфекцией по-интеллигентому их назвать не хочется, и как таковые они подлежат изоляции или истреблению, смотря по накалу страстей. И это справедливо! Если ты — такой, то нет тебе места среди нас, в нашей жизни! Так когда-то сказали кулакам — и правильно сказали. Хотя любое дело, выполняемое при участии масс, без перегибов и ошибок, без умышленных искажений и преступлений не обходится, так что и раскулачивание при всей его необходимости и справедливости оказалось и кровью, и грязью забрызгано, а за это всегда рано или поздно приходится расплачиваться… Но всё равно — это было правильно, это было необходимо, неизбежно. Но если правильно было тогда, то почему неправильно теперь? Ведь каждый враг среди нас особенно опасен именно для детей, ещё не имеющих иммунитета от такой заразы. Серёжи Каховские всё же редкость, особенно в наше время. Никто, кроме Серёжи, не сказал начальнику лагеря, что тот совершает подлость, никто не ушёл из лагеря, никто не сказал Дзыкину «не сметь!» и не выбил у того из рук готовый к протыканию мяч… Остальные же были беспомощны при всём своём негодовании, постепенно переходя в итоге от сжатых в карманах кулаков к кукишам в карманах, расчеловечиваясь.

Серёжа много думает о Дзыкине. Даже во сне, приснившемся ему после вести о фашистском мятеже в Чили и гибели президента Альенде, «каждый из врагов был Дзыкин». Верно. Он — враг. И в Чили не только Пиночет с подручными, но и тамошние Дзыкины загубили дело трудового народа — мы помним, как одурелые собственники делали всё возможное, чтобы парализовать экономику и транспорт страны ещё до переворота и как им помогала главная сила мира Дзыкиных — Соединённые Штаты Америки.

Так что и у нас всякий Дзыкин — враг. Таким его сделали упущения друзей и усилия врагов советской власти. Его переделывать поздно. Его лишь можно и должно отбрасывать с дороги, научить пятиться перед дружной силой людей, в том числе и детей, а не захочет уйти, не научится отступать, не задумается хотя бы о сохранении собственной шкуры и жизни — бить смертным боем в прямом и переносном смысле. И нельзя давать ему блаженствовать на глазах у людей — это опасно для общества, это увлекает на дзыкинский путь наиболее слабых из очеловеченных, но людьми всё же не ставших. А такие есть в немалом количестве, это во все времена отмечали мыслители, изучавшие законы развития человеческого общества. И не в укор Дарвину, а как горькое подтверждение таких фактов, звучит анекдот:

«— Папочка, это правда, что человек произошёл от обезьяны?

— Да, доченька, Ева часто изменяла Адаму».

Именно так оно и было — генетики доказали, что все до единого люди планеты Земля имеют двух общих предков. Но если бы только их дети, внуки и прочие потомки совокуплялись между собой — вымирание от кровосмешения через несколько поколений было бы неизбежно. Брали в партнёры двуногих того же вида, но не той мутации, — вот и имеем неизбежный человеческий брак, хотя в любом двуногом остались следы происхождения от предельно редчайшей пары первочеловеков… Вот и имеем Дзыкиных. Имеем и ещё менее симпатичных типов, которые, если уж сформировались, таковыми и останутся. А если попытаться использовать их хозяйственные способности, их инстинкты накопителей и стяжателей ввести в рамки? Могут быть полезными. Но захотят ли? Яков Лукич Островнов в «Поднятой целине» не захотел, хотя и был у него момент колебания. И была бы его судьба предостережением Дзыкиным, если бы они о ней читали и участвовали в читательских конференциях по обсуждению образа Островнова. Но — не читают и не участвуют, у них своих дел полно, а вовремя их не выявили и «работу среди них» не произвели…

Напрасно Серёжа сомневается: «Петя Дзыкин не был, наверное, настоящим врагом. Он был просто собственник и склочник»… Нет, он как раз потому и враг, что собственник и склочник. Он и такие, как он, подобны скопляющемуся в воде аквариума рыбьему дерьму. Не откачаешь его — рыбы передохнут. Большевики это понимали, время от времени проводя «чистки партии» и «чистки аппарата». Когда настоящие большевики были выбиты — чистки эти обернулись против людей и в пользу нелюди и расчеловеченных, на всех уровнях обернулись, в том числе и в деле воспитания подрастающего поколения…

Но вернёмся к Крапивину и его герою. Серёжа, уже не раз задававший себе вопросы о том, откуда берётся та или иная разновидность зла, ломает голову над данной его разновидностью:

— Кто же виноват, что среди людей попадаются такие Дзыкины? Они вредят, гадят, хапают. И не всегда по злости, а просто потому, что им наплевать на всех, кроме себя. И кроме таких же, как они.

…И один такой может испортить жизнь многим хорошим людям.

…А всадники успевают не всегда…

Кто виноват?! И на этот вопрос отвечает Крапивин. Мы, взрослые, виноваты. Все, кто молчит и не вмешивается. Кто одёргивает вмешивающихся.

В данном случае какую реакцию вызвало столкновение с Дзыкиным у тёти Гали? Вот какую:

…- Что ты такое утром натворил?…Ну, про мяч я не знаю. А грубить-то зачем? Зачем ты ему таких слов наговорил?

— Я? — изумился Серёжа. Я ему только сказал, что здесь общий двор, а не его огород. А что, неправда?

— Такие слова взрослому человеку говоришь. Хоть бы подумал: он в три раза старше тебя.

— Если старше, пусть не хулиганит. Его, что ли, мяч? Если нравится протыкать, пусть купит себе и протыкает…

— Вы же сами его из терпения вывели. Все цветы потоптали.

— Мы? Потоптали? — вскинулся Серёжа. — Во-первых, не «мы», потому что я там даже не играл. Во-вторых, ни один цветок не был сломан. Ведь ты же не была там, а говоришь!

— Ладно, ладно… Ты уже закипел, как чайник. Я в этом деле разбираться не стану. Отец придёт, пусть разбирается.

(Но ведь начала же разбираться? Только вот кустарно и неумело начала, на место происшествия не сходила, сама не посмотрела, а ведь всё рядом, в этом же дворе).

— Ну да, будет он разбираться! Он бы сам вмешался, если бы увидел, как они к ребятам пристали.

— Ну и что же? Он — это другое дело. Он взрослый человек. И тот взрослый…

— Ты всё одно: «Взрослый, взрослый»! — действительно закипел Серёжа. — Тот Дзыкин не взрослый человек, а взрослый шкурник! Ну откуда такие берутся? Сытые, нахальные, думают, что вся земля для них, весь мир! Для их грядок и гаражей! Всё будто только для их пользы! Поэтому и наглые. Как тот шофёр!

— Господи, какой ещё шофёр?

— Забыла? Ты меня всё за рубашку дёргала: сядь да сядь. В автобусе чего он к бабке привязался? Я же видел, что она деньги опустила, а он орёт: «Деньги не бросала, а билет отрываешь! На кладбище пора, а совести нет!» Она плачет, а он орёт. Его самого бы на кладбище! А ты только одно: «Сядь, не груби».

— Ну и что? Я ему сама сказала, что так нехорошо.

— Как ты сказала! Он и не посмотрел на тебя. Хорошо, что лётчики вмешались… А другие сидят и молчат, будто не их дело. Тоже взрослые…

Тётя Галя устало отмахнулась:

— Тебя послушать, так будто и хороших людей на свете не осталось.

Вот и договорились… Он ещё не раз услышит в повести такое. Но ведь даже те лётчики, которые за него и за ту бабку вступились в автобусе, поначалу молчали. Им лишь потом в голову пришло, что нужно ввязаться в бой, начатый мальчишкой. Так что вывод Серёжин точен — виноваты те, которые сидят и молчат, будто не их дело, тоже взрослые. А хороших людей много — только их всех старательно учат «не лезть не в своё дело», учат, что всё вокруг — не их дело. И многих выучивают. И сидят хорошие люди, и молчат. Потому-то Дзыкиным и раздолье — и перечисленным выше дзыкино-подобным персонажам крапивинских произведений — тоже.

У Дзыкиных — машина, гараж, но они явно не интеллигенты, а так называемые «работяги». Их заразность — одна. А у дядюшки-археолога — иная, но тоже заражает. И ведь есть между ними сходство! Оно — в уверенности в неправоте «идеалистов» думающих обо всех; в уверенности в правоте тех, кто думает лишь о том, как бы лично им — только им! — хорошо и удобно прожить. Дзыкин, дядюшка и бандит Гаврик — одного поля ягоды, одна мутация. Субпассионарии, как называл таких Гумилёв. Все они не терпят иной жизни, иного стереотипа поведения, чем у них. И из окружающего их мира они берут лишь то, что им годно на потребу — вплоть до слов. Гаврик, хотя школу и не кончил, но тоже «знает слова». Видимо, много этих слов наговорили ему когда-то горе-педагоги. Эти слова приелись, над ними смеются, слова о добре стали заклинанием зла против добра. «Шурик, это же не наш метод!»- бормочет пойманный Шуриком и ожидающий порки хулиган в «Операции Ы». «Коллектив всегда прав», — издевательски наставляет Серёжу Гаврик, когда Серёжа оказал сопротивление «коллективно» пытавшимся его ограбить Кисе, Гусыне, Лысому и Кеше-Сенцову. Нет, на слова в борьбе со всеми видами зла рассчитывать не приходится. Тот же хулиган в «Операции Ы» не случайно показан «чуткой личностью», мгновенно улавливающей в потоке речи прораба, играемого Пуговкиным, то, что ему подходит. И Шурику он издевательски советует: «Веди среди меня разъяснительную работу… И мух отгоняй!» А стоило его выпороть, хотя это и «не наш метод»- он и перековался, уразумев, что придётся отвечать собственной шкурой и впредь.

Вершигора в «Людях с чистой совестью» отмечал, что фашист понимает лишь палку или автоматную очередь. А хулиган — резерв фашизма, как указал Михаил Анчаров в «Этом синем апреле». Только беспощадной карой можно оборвать цепь подвигов этой разновидности «слуг Аримана», как указывает в своём великом романе «Час быка» Иван Антонович Ефремов. И лишь потом можно заняться перевоспитанием уцелевших и присмиревших. Я не случайно делаю эти ссылки — не я первый над этим думаю, и даже не Серёжа Каховский. А потому стоит вспомнить, скажем, у Макаренко в «Педагогической поэме» Марусю Левченко, «с пьяной бесшабашностью и большим размахом могшую в течение одной минуты разнести вдребезги самые лучшие вещи: дружбу, удачу, хороший день, тихий, ясный вечер, лучшие мечты и самые радужные надежды». Её отучили от подобных выходок не слова педагогов с «нестерпимо ангельским характером», а «настойчивые, далеко не нежные, а иногда и довольно жёсткие сопротивления коллектива». «Коллектив имеет право себя защищать», — сказал Макаренко в случае с Аркадием Ужиковым. И коллектив сумел даже из этого дерьма сделать человека. Но как же старались этому коллективу помешать! И как мешают не то что борьбе с Дзыкиными, но даже и сопротивлению им!..

Нет, не случайно уделяет Крапивин такое внимание этой породе — этих врагов должны знать и уметь опознавать все, по малышей включительно.

После схватки с шайкой Кисы и бандитом Гавриком Серёжа рассказывает обо всём случившемся дома. И маленькая сводная сестрёнка спрашивает: «Они были кто? Шпионы?» Шпионов-то она знает… Хорошо бы, чтобы они и впрямь были засланными агентами полковника Шито-Крыто из книги Л. Давыдычева «Руки вверх!» Увы, это «граждане Советского Союза», они обладают всеми правами или по подрастании получат их. В том числе и право завести детей и воспитывать их по своему образу и подобию, а заодно калечить души великому множеству других людей, а детей — в первую очередь… Чуковский записал в «От двух до пяти» восклицание какой-то девочки: «Фу, какой фашистый!» Нужно, чтробы появилось в обиходе выражение «Фу, какой Дзыкин, какой Киса, какой Дыба» (последний персонаж — из крапивинской же повести «Колыбельная для брата»).

Водится вне школы и «уличная общественность», приложившая совместные и очень дружные усилия к ликвидации детского клуба «Эспада». Люди это авторитетные: домоуправ Сыронисский, бухгалтер, председатель уличного комитета Антонина Михайловна. Войдя в клуб и застав там дежурного пионера, они не задумываются так отшвырнуть его со своей вельможной дороги, что разрушена модель средневекового замка, в которую вложено не только ребячье вдохновение, но и некое количество человеко-часов работы, чёрт побери! Разумеется, вопрос о возмещении урона даже не ставится, как позже не будет ставиться вопрос о возмещении убытков клуба, к которым можно отнести хотя бы разрушение декораций для самосъёмного фильма. Да чёрт с ними, с фильмом и декорациями, а также с моделью — сам Данилка-дежурный лишь чистой случайностью спасён от смерти: вполне мог бы напороться на заострённый стальной прут в каркасе модели, да тот был вынут утром для отколупывания разбухшей форточки со своего обычного места и — такая неаккуратность! — не был на это место возвращён…

Вскоре эта доблестная компания с достойными своих боссов исполнителями-рабочими вторгнутся в помещение уже для того, чтобы его отобрать, а попутно угробят упомянутые декорации. Они, памятуя, что нападение — лучший вид защиты, наводнят все инстанции клеветническими заявлениями, способными при надлежащих условиях искалечить жизнь ребячьему комиссару, основателю и душе клуба Олегу, да и ребятам тоже. Вспомним, как в советском городе Перми был оклеветан советский человек, корреспондент-фельетонист советской газеты Аркадий Голиков-Гайдар, как это отразилось на его здоровье, нервах, на ряде недописанных из-за развившейся нервной болезни произведений его, как была заодно разогнана вся редакция, сколько других честных советских людей только по этому делу получили зарубки на душу… Будучи разоблачены городской газетой (которую пока что не Сенцов выпускал) и принуждены к отступлению, Сыронисский с компанией умышленно подстроили на втором этаже аварию с отоплением, выведя тем самым из строя помещение клуба на первом этаже, так что клуб прекратил-таки своё существование…

Бывало в нашей истории, что пятиминутное опоздание на работу вело к отдаче под суд и к годам заключения в тюрьме или лагере. Бывало, что за аварию на производстве шло под суд всё руководство. А уж о снятии с работы или исключении из партии и говорить нечего — выговор в личное дело считался среди руководящих работников поистине водной процедурой. Тут же преступление, а не какое-то разгильдяйство осталось недоказанным и ненаказанным, неликвидированным и невозмещённым. Только Сыронисский, возможно, потеряет место управдома, но и в этом случае дворником его не сделают — нет такой статьи в законе. А нужно, чтобы была, и желательно не одна, а целый закон чтобы был на такую тему, как умышленно причиняемый административными работниками вред. И будет ещё Сыронисский портить жизнь зависимым от его решений людям. Так что Крапивин показал в произведении, написанном для детей, к их сведению, а не для взрослых, интересующихся событиями в детском мире, не какое-то частное мелкое зло, а зло с глоткой и кулаками, с демагогией, энергией, железобетонной уверенностью хищника в своей правоте перед травоядными, с надёжной связью с единомышленниками в коридорах власти. Иначе говоря, он показал случай мгновенного возникновения ради помощи данному импульсу зла самой настоящей мафии, которая, как это и положено в нашем несовершенном мире. недоступна для сил добра, пока они не заговорят с нею на её языке, поведя войну на истребление противника, исключающую возможность перемирия и компромисса.

Здесь до такой войны не дошло, хотя успели Олег и ребята вызвать лейтенанта милиции, хорошего человека, знающего и ребят, и их руководителя. И он не смог ничего сделать для спасения клуба…

Почему не смог? Ведь вот же оно, зло, с которым он клялся бороться ещё при вступлении в пионеры, потом — вступая в комсомол, принимая армейскую присягу, вступая в органы охраны порядка. Советского порядка!..

Будь я тем лейтенантом — что бы я сделал? Создал бы с Олегом и ребятами первичную дружину спасения клуба, ибо одному в таком деле не успеть во все адреса. Своей властью приостановил бы действия Сыронисского. Немедленно просигналил бы в райкомы и горкомы партии и комсомола, причём не какой-либо чиновной мелочи, а первым секретарям — дело отнюдь не мелкое, вполне по их уровню деятельности! Точно так же сообщил бы в районный и городской исполкомы — опять-таки в главные кабинеты. Вот в эти кабинеты именно мне, человеку в форме офицера советской милиции, никакая секретарша путь не перекроет, а попробует — будет наказана за сопротивление в судебном порядке и пусть радуется, отделавшись пятнадцатью сутками! Через участковых поднял бы родителей ребят — не всякий послушает своё чадо, а тут власть вмешивается, значит — дело государственное, а это действительно так. И с родителями — в газету! И с ними же — в школы, где учатся ребята из клуба, а в школах есть родительские комитеты, а в них входят обычно люди влиятельные. Да и среди педагогов поднять тревогу — найдутся люди смелые и принципиальные, которым только сигнал нужен; так уж повелось у нас в результате упомянутых воздействий нелюди, что отвагу человеческую сменила отвага казарменная, что не умеют люди вступить в бой без приказа свыше или хоть сигнала со стороны, что даже не задумываются они над этим паршивым явлением. А тут задумаются, да заодно друг друга узнают, сольются в антимафию для данного случая, а для следующих случаев и сами уже будут готовы объединиться и меня о них известить… А сам бы сигнализировал в прокуратуру, причём в её партийную организацию обязательно копию сигнала передал. Слова «прокуратура» все Сыронисские боятся, ибо у них всегда рыло в пуху.

А так как в любой из упомянутых инстанций мог бы напороться на члена упомянутой мафии, иначе говоря — на выкормыша сталинских и ежовско-бериевских времён, держащего связь с однокормушниками, то обязательно во всех случаях указывал бы, что подняты все наличные силы власти и общественности, а во всех этих инстанциях данная мафия пока что ещё не господствует — в год гибели президента Альенде. Если случится такая беда на уровне города — спасибо ей: есть повод начинать сражение на более высоком уровне, уже не с комарами, а с мухами це-це, так сказать. Но начинать обязательно — иначе всё общество наше рухнет, а при таких катастрофах гибнет огромное число людей и двуногих, вроде бы от участия в военных действиях уклоняющихся, но оказавшихся под ногами у сражающихся сил. А возникни вместо СССР «чёрная дыра» — отзовётся по всей планете исчезновение одной из двух сил планетарного масштаба. Именно так — ни больше и ни меньше… И потому любой лейтенант милиции обязан поступать именно так — это не роскошь, а суровая необходимость.

Пока шла бы вся эта сигнализация в верха и в стороны, добился бы я ещё и связывания Сыронисского письменными условиями: ремонт тогда-то начнётся, тогда-то закончится, помещение клуба ни в коем случае не изымается у него без как минимум равноценной компенсации (это оговорить в документе обязательно). Все помехи данной ремонтной деятельности сразу учитывать: кто мешает, чего нехватает? А то есть любители долгостроя и различных экономий и изменений в проектах… Учитывать на будущее и тех, кто оказывается с Сыронисским в одном строю — либо в возникшей для данного случая мафии, либо в постоянном объединении сил зла. Сделать этих сильных своей анонимностью двуногих видимыми, сообщить о них максимальному числу советских людей, которые именно в схватках за советский порядок. за советский образ жизни осознают себя именно советскими…

Всё вышеперечисленное входит в долг и обязанность как этого лейтенанта милиции, так и любого другого представителя органов охраны советского порядка. А то во вверенном ему районе советской территории гибнет детский клуб и ведётся травля советских людей, а он руками разводит.

Вспомним фельетон Михаила Кольцова «Скорей, скорей в тюрьму!»(в первом томе синего трёхтомника, вышедшем в 1957 году в Москве, в издательстве «Художественная литература», стр.419), где прямо было сказано, что милиция, на глазах у которой происходило описанное в фельетоне безобразие — уничтожение фабрики конкурентами в борьбе за её помещение, — должна ответить за своё олимпийское спокойствие и за непресечение этого вандализма.

Правда, не один упомянутый Крапивиным лично хороший лейтенант милиции знал о происходящем. И если он не исполнил своего служебного, комсомольского или партийного, офицерского и человеческого долга, то небезгрешны и все прочие взрослые, знавшие о происшедшем: и Олег Московкин, и учителя, и родители. Все взрослые, имевшие отношение к клубу «Эспада», должны были поступить так же, но не поступили, и в редакцию городской газеты пришлось идти тому же Серёже Каховскому — редчайшему представителю рода человеческого по своей непримиримости к злу. Куда смотрела, скажем, та учительница, которая сама привела в клуб своих третьеклашек и с трепетом и доверием вручила их под руководство Генки Кузнечика, куда смотрел тот же отец Серёжи Каховского? Силы добра оказались пассивны, а вот Сыронисский с компанией нашли союзников: для начала маму Сенцова, а та в свою очередь не пожалела времени и сил и добралась до милицейских верхов, найдя там некоего майора, стоящего над умными и симпатичными лейтенантами и капитанами и испугавшегося, что в клубе учат приёмам, позволившим семикласснику Серёже отбиться от «взрослого человека» (бандита Гаврика). Этак в новом «тридцать седьмом» придут его арестовывать, а он и тогда отобьётся?!.. Разве только этот майор такого боится? Недавняя история со снятием Щёлокова с поста министра внутренних дел более чем поучительна, но мало было его снять — ведь и Генриха Ягоду в своё время убрали, и Ежова — ничего, нашёлся Берия… Необходима беспощадная очистка всех нервных центров общества от всех «майоров» и иных видов человеческого брака (беру за типаж мельком упомянутого Крапивиным «майора», коему никто из сослуживцев и тем более начальников не сказал. что он делает дело грязное и подлое, разоружая людей перед нелюдями). Их, таких «майоров» ныне везде хватает, имя им воистину «легион».

Я служил в Армии не где-нибудь, а в дивизии первого удара на тревожной иранской границе. Мы учились маршировать, не сгибая колен и хлопая всей ступнёй, учились бегать на кроссах и ходить в марш-броски, прыгать через «коня» и подтягиваться на турниках, делать пару упражнений на брусьях. Нас даже всей дивизией сводили на преодоление горы-четырёхтысячника и всем вручили значки «Альпинист СССР». А стреляли мы — по десять патронов в год, ни одной боевой гранаты за всю службу брошено не было. Разобрать и собрать пулемёт или заменить погибшего пулемётчика, гранатомётчика, артиллериста — дело в условиях войны необходимейшее! — никто из нас не мог. И не учили нас приёмам рукопашного боя, знать которые солдату положено согласно боевому уставу пехоты А когда мы спрашивали у офицеров вообще и замполита полка в частности — почему так? — нам с достаточной откровенностью отвечали, что по возвращении «на гражданку» мы можем оказаться и правонарушителями, что опасно всех граждан СССР до единого обучать приёмам рукопашного боя и владению оружием. Есть де отборные части, где люди по анкетам проверены, там учат защищать Родину и идею коммунизма в полном объёме, от врагов внешних и внутренних, а нас не то что не обязательно, а именно нежелательно… Впрочем, на третьем году моей службы ожидалась инспекторская проверка особой придирчивости, и поставил лейтенант-взводный вверенных ему воинов Советских Вооружённых Сил в одну шеренгу, каждому велел взять в руку прутик, имитирующий нож, и пошёл перед строем, вышибая эти прутики — единственный урок рукопашного боя за три года и четыре месяца (нас задержали с увольнением по случаю Берлинского кризиса, части нашей дивизии были выведены уже на исходные позиции, разведчики уже под Тавриз сходили, выясняя обстановку на той стороне, так что нам с такой вот воинской выучкой светило стать смазкой для вражеских штыков и мишенями для пуль…) Но мы тогда ещё верили в то, что дело Двадцатого съезда живёт и побеждает, что нужно только в него верить и — как бы тебе лично туго ни приходилось — действовать согласно своей вере. Так что я именно тогда в кандидаты был принят, желая иметь право подняться по призыву «Коммунисты, вперёд!», и успел побывать на партсобраниях, где настоящие люди без оглядки на настроение и пищеварение начальства обсуждали вопросы достижения победы с наибольшими эффектами и наименьшими затратами. Это великая удача — видеть таких людей в такой обстановке, и пусть потом «майоры» и их боссы всех званий и положений намертво перекрыли мне путь из кандидатов в члены партии, — я благодарен судьбе за тот месяц, один из последних моих армейских месяцев.

А «майоры» не мне одному жизнь калечить намеревались и намереваются. К примеру, кампания против самочинного обучения населения страны восточным единоборствам, в частности — каратэ, начатая в «Комсомольской правде» в октябре 1981 года и затянувшаяся надолго, с привлечением к ней и авторов «научно-фантастических рассказов» (см. сборник «Фантастика-84»), и видных актёров (Станислава Тихонова, к примеру), ничем иным объяснима быть не может. Возможно, «майоры» и вправду верят, что так надо для построения коммунизма — я уже отмечал, что комэски с определённого периода перестали становиться комбригами, если были умны и честны, если правду ставили превыше благосклонности начальства, а потому чем выше пост военный или гражданский, тем меньше доверия к порядочности и разуму того, кто тот пост занимает, а майорский чин — это же всего одна звёздочка меж двух просветов, так что она может украшать погоны и честного дуболома, согласно закону Питера об уровне некомпетентности. Но за спиной таких «майоров» всегда стоят «неизвестные отцы» более высоких калибров, уже твёрдо знающие, что одним из важнейших условий удержания их у власти является разоружение советских людей во всех смыслах. Ведь так и не были сформулированы и обнародованы описания «негативных явлений», накопившихся в нашей жизни, на предмет беспощадной борьбы с ними на всех уровнях и во всех пространствах нашей жизни, а там и вся «эпоха Двадцатого съезда» ушла в прошлое и стала всё реже упоминаться. Дескать, что нужно — сделано, а теперь продолжим былые игры, этими деяниями прерванные… Да, много было слов, а точных формул, ставших законом, так и не появилось. Одни пытаются их вывести самостоятельно, эти формулы, другие теряют веру и уходят в себя, третьи начинают борьбу именно с советской властью, полагая, что именно она является причиной всех неприятностей…

Крапивин пока среди ищущих ответы самостоятельно. Как и я… А потому у меня при чтении его книг появляются мысли, среди которых и такая: «Необходим целый свод законов о борьбе с социальной нечистью, порождённой как культом личности, так и рядом других хворей нашего общества. Необходим не менее, чем оказался необходимым в ковпаковском соединении „Приказ Двести — расстрел на месте“».

Но ведь если бы неугомонной маме Сенцова противостояли мамы и папы Серёжи и Мити, Данилки и Генки, всех прочих членов клуба, и сотни связанных с ними общей целью и общим пониманием жизни людей, то дуболом-майор не принял бы данного решения, возможно даже уразумел бы, что данный клуб полезен и нужен. Возможно даже — стал бы ему оказывать покровительство… Только вот — покровительство дуболома тоже вещь опасная, сродни описанной Крыловым «медвежьей услуге», так что и при таком исходе бдительности терять не следует, дорогие товарищи… А в описанной Крапивиным ситуации активность проявляли только силы зла, а родители и прочие взрослые — молчали…

Что такое «народ»? Это отглагольное существительное, аналогичное «насыпи» (то есть тому, что насыпано), «навалу» (тому, что навалено) и даже «сволочи» (тому, что надлежит сбить с ног и сволочь-сволочить за ноги на свалку, в общую кучу, иного применения данной двуногой мутации не находя). «Народ» — абсолютно всё двуногое, что имеется в данный момент в данных границах данного государства. Всё, что народилось в пределах этих границ. Но это — в пространстве. А есть ещё и время. Так вот — «народ» всё время меняется в составе. Потери в ходе войны или в ходе репрессий, от природных катаклизмов, от эпидемий, от попадания на ответственный пост идиота или мерзавца и от последствий его активной деятельности — уподобляют «народ» банке, в которой была некогда простокваша. но уже сожран слой сметаны и примыкавший к нему слой плотного белка, а осталась сыворотка с плавающими в ней, но не могущими слиться белковыми хлопьями.

Или уподобляют былому каменному углю, из коего извлечены кокс и смола и большей частью использованы, так что от кокса шлак остался. а от смолы пек, а потому сами по себе эти остатки энергии не выделяют, а напротив того заваливают ещё уцелевшие кое-где куски кокса и капли смолы.

Так что «народ» включает в нашем случае и бандита Гаврика, и завуча Елизавету Максимовну, и Нелли Ивановну, и Сенцова с его мамой, и Сыронисского с компанией, и Дзыкиных, и дядюшку… Средняя оценка «народу» гораздо ниже, чем Олегу, Серёже и их друзьям. Как же вывести эту оценку?

В «Алых перьях стрел» тамошний аналог Дзыкина «Жада» написал на ребят, вставших поперёк его намерению превратить сарай в общественном дворе их дома в свою молочно-товарную ферму на одну корову и одну работницу-батрачку, заявление не куда-нибудь, а в городское отделение НКВД. Заявление из серии «Нарочно не придумаешь»:

«…при растущем народном благосостоянии мне не даётся возможности внести свой вклад в дело расцвета благосостояния методом расширения розничной торговли путём продажи населению молочных продуктов рыночным методом…»

У ребят возник вопрос: почему в НКВД занялись этим делом? Там же борются со шпионами, вредителями, врагами народа, а борьба ребят с Жадой вроде бы из другой оперы…. «А Жада думает, что он как раз и есть народ, — сказала Валентина. — А мы его враги. Так и получается». «Он — народ?! — подскочил Цыпа. Умру от смеха! Народ — это кто на заводах работает и в колхозах трудится. И с фашистами дерётся. В Испании». Увы, неправ не только Жада, неправ и Цыпа. Народ включает в себя их обоих. Но ребята той породы, которая встала на пути Жады к обогащению, будут выбиты на фронтах и на оккупипрованных территориях, а потом будут надрываться в труде и снашиваться в боях с начальством. А Жады будут стремиться выжить сами, а ребят этих из жизни убрать, чтобы не мешали. И при любом изменении соотношения между этими ингредиентами народа он всё равно будет в совокупности называться «народом», а употреблять этот термин будут в полярно противоположных смыслах. И слово «демократия» будут переводить на русский язык понятием «власть народа», а это тоже неправильно. Это «власть демоса», то есть того бывшего когда-то полносоставного народа, который подобен простокваше с несожранной ещё сметаной и углю с невыгоревшим коксом и не подвергнутой перегонке и израсходованию смолой. А если остались от простокваши сыворотка, а от угля шлак и пек, то демоса уже нет, есть охлос, что поляки переводят как быдло, а в Московском царстве и Российской империи произносилось как чернь. И соответственно не будет никакой «демократии», а будет «охлократия» — в Афинах после Пелопоннесской войны именно такой строй и воцарился, ибо «демос» был выбит и Перикла сменили люди типа Кимона. Что и привело к упадку и конечной гибели Афинской державы…

Что сказали бы упомянутые ребята из «Алых перьев стрел», последнего истинно-советского поколения, если бы им сказали, что в семидесятых годах советы депутатов трудящихся будут переименованы в советы народных депутатов? Думаю, что выжившие единицы из этого поколения понимали, что надвигается беда уже совершенно неминучая. Во всяком случае один из тех, кого можно назвать носителем их идеалов и сегодня — Владислав Петрович Крапивин — пишет ныне книги, звучащие как тревожный набат, зовущие к бою, и насколько мне известно — движение «крапивинцев» ширится. Но ведь ширилось и движение «тимуровцев»…

В нынешнем понимании официальная оценка понятию «народ» даётся именно Жадой, Дзыкиными, Сыронисским и его союзниками из коридоров власти… По степени шума, разумеется, по количеству произносимых с высот власти слов. Шумят от имени народа — они, нас же глушат, слова не дают, диктуют свои взгляды именно нам… Ведь Серёжа Каховский отнюдь не считает себя единственно хорошим человеком на свете, перечисляет про себя всех хороших люденй, с которыми ему довелось взаимодействовать. Но любопытно, что большинство этих хороших людей вступает в дело уже после него. А до этого, находясь тут же и видя творящуюся несправедливость, молчат. А ему, начинающему бой, всё время внушают, что это нехорошро, это неприлично…

Нелли Ивановна кричит ему: «Ты, наверное, думаешь, что вокруг тебя одни бандиты и хулиганы! Ты ещё палку возьми!» Но, Нелли Ивановна, разве Ваше постоянное наскакивание на этого мальчика, не имеющего возможности ответить Вам так, как Вы заслуживаете (хотя мысли и слова у него есть), не напоминают нападения бандита с палкой на безоружного и связанного? Даже хуже — бандит всё же вне закона, а вы занимаете место учителя, а Елизавета Максимовна — завуча, а есть и более высокопоставленные двуногие с палками во всех клетках организма народа. По закону возмездия полагалось бы именно Вас и именно с применением палки изгнать из школы, а не поумнеете. то и из жизни. Во всяком случае — из нашей жизни. Выделить для подобных Вам резервацию, и ешьте там друг друга, причём детей ваших в той резервации не держать — они не виноваты…

Серёже внушают: «Не надо считать себя умнее всех», да он и не считает, но ведь фактически ему советуют вообще не проявлять разум.

Упомянутый выше Атааллах Аррани писал о таких советах:

Сомненье — мерзкий пережиток.

Живую мысль в себе свяжи,

перегонять не смей улиток,

перед невеждами дрожи.

      Стремит к полёту сил избыток —

      а ты ползи! А ты лежи!

      Я изнемог от ваших пыток,

      я поседел от вашей лжи.

За этот мир казнящей скуки,

за эту ложь  — в возмездья час

грядущий суд какие муки

перенести заставит вас?

     …но я боюсь, что полной мерой

      вам никогда не воздадут!

И правильно боялся — даже у нас не воздали, даже нашу страну эта нечисть превратила в «страну непуганых идиотов», как писал Ильф. Дядюшка, когда Серёжа спросил его — как отнёсся бы Ленин к дядюшкиной философии, возмутился: «Ну, знаешь, сравнивать себя с Лениным!..» Не он первый применяет такой довод — во все времена жуликоватые ханжи его применяли. В католической Европе очень долго запрещалось мирянам читать Священное Писание — толкование его, а следовательно и цитирование должны были находиться в руках начальства. Аркадий Натанович Стругацкий рассказал мне, что как-то в одной из своих статей он сослался на свидетельство Елизаветы Яковлевны Драбкиной о мнении Ленина, что когда человечество выйдет в космос, то оно будет вынуждено пересмотреть все свои взгляды под новым углом зрения. Его вызвали к первому секретарю райкома партии и тот строго сказал, что даже цитировать Ленина по Полному Собранию Сочинений с указанием тома и страницы без санкции на то первого секретаря райкома партии категорически нельзя. Я тоже слышал в своё время от завРОНО: «Вы мне про Макаренко не толкуйте!»

Очень схожи все эти запреты. И все кровью пахнут — все они очень большой крови лучших людей стоили… А ведь тому же Серёже не равнять себя, нынешнего, с Лениным хотелось, а равняться на него, ещё не думая, что тем самым он сможет при определённых условиях встать вровень с Лениным или даже в чём-то превзойти его, ибо плох тот учитель, которого не превзойдут его ученики — плохо он их учил!

Надо равняться на Ленина, надо стремиться встать вровень с ним. Надо идти дальше, чем смог пройти и увидеть он. Надо быть ему равными по цели, по поведению, по нормам морали — и надо учитывать обстоятельства, вынуждавшие его иной раз поступать круче и беспощаднее, чем следовало бы при наших обстоятельствах, а потому не обезьянничать, а решать как лучше. Надо стремиться поднять всё человечество до ленинского умственного уровня и выше — чтобы бешеная умственная работа мозга не уносила будущих гениев из жизни в начале шестого десятилетия её, как к великому нашему горю случилось с Ильичом.

Надо изучать великих людей именно с целью понять причины их величия, секрет гениальности. Пусть некогда Сальери не смог понять секрета Моцарта — немало лет с тех пор прошло, и теперь ли, вскоре ли, а будет этот секрет понят. Надо… Нужно… Необходимо!.. Особенно детям. Ведь каждый ребёнок от двух до пяти лет — гений. Потом положение меняется, но наши учёные как раз и бьются теперь над проблемой — как всех сделать гениями.

И первые успехи есть! Первое условие — заткнуть глотки дядюшкам и прочим Неллям Ивановнам, майорам и первым секретарям, а там дело пойдёт…

Олегу Московкину, максимум на 10 лет старшему в сравнении с его питомцами, уже пришлось хлебнуть прелестей общения с нечистью на педагогическом фронте. Вспомним, как он был вынужден покинуть интернат, где был таким старшим вожатым, что память о нём на годы там осталась, а не таким, какая имеется в Серёжиной школе.

Был там сначала отличный директор, да ушёл на пенсию…

Запомним, ушёл на пенсию, а значит — он был учителем из того крылатого поколения. которое сформировалось ещё до «термидора».

…Пришла на его место одна тётя… Театр заставила прикрыть: от учёбы отвлекает. Походы запретила: «Вам, говорит, игрушки, а мне отвечать. Главная задача школы, говорит, учёба и примерное поведение…»

Что же, эту тётю можно понять, как, впрочем, и Гитлера тоже, ибо нет непознаваемого, а есть лишь непознанное. В середине 1970-х годов Волгоградский район Москвы был потрясён страшной вестью — погиб целый класс одной из школ. Поехали девятиклассники на экскурсию, и врезался в их автобус пьяный шофёр на бензовозе. Кто сразу сгорел, кто в больнице домучился, а несколько выживших на всю жизнь искалечены. Директор школы сразу инфаркт получил, да и прочим учителям было не легче. А начальство — оно и во сне не дремлет, оно бдит, оно знает, что всякая тризна требует жертв. И вот — кого из сотрудников школы посадили, кого уволили, чтобы не было впредь повадно устраивать экскурсии. от коих одни неприятности.

Таким случаям, пусть не столь трагичным, имя — легион. Перестраховка прочно вошла в быт всех детских учреждений. Одной из её вершин стало развитие в московских РОНО мыслей из приказа № 408-м из «Сборника приказов и инструкций Министерства Просвещения РСФСР за декабрь 1970 года» (сборник № 36, стр.15, от 13/XI-70). Там приводились случаи рукоприкладства и явного злоупотребления наказаниями в различных школах федерации. Что же, наличие таких преподавателей, как Нелли Ивановна или Александр Викентьевич из «Колыбельной для брата» вполне может послужить поводом для появления такого приказа со словами: «запрещено рукоприкладство… не допускать злоупотребления со стороны воспитателей и учителей мерами наказания»(стр.16). Но в московских РОНО, видимо, не без указаний из ГОРОНО, этот приказ был творчески развит местными Беневоленскими и в итоге было совершенно запрещено выставлять хулиганящее чадо из класса, ставить его в угол и так далее. Самый приказ № 408-м учителям не зачитывали, где он есть — не сообщали, номер и дату замалчивали… На него только ссылались, полностью запрещая наказания. И в итоге ребёнки определённого пошиба, отлично знающие свои права, стали систематически срывать уроки, лишая десятки одноклассников в каждом таком случае возможности учиться.

И одни учителя со скрежетом зубовным стали уходить из школы (а в первую очередь уходили мужчины, что резко ускорило феминизацию школьного образования, лишение детей мужского воспитания со стороны профессионалов), другие шли к начальству протестовать и слышали в ответ, что-де где-то кого-то выгнали с урока, а он ушёл во время занятий на улицу и там совершил преступление, а ещё кто-то где-то выгнанный взял, да и повесился в уборной… Последний довод я слышал дважды, а в третий раз, случайно сумев купить семитомник Макаренко, нашёл в пятом томе на странице 240 заданный Антону Семёновичу вопрос: «В Ленинграде был случай, когда ученик, получив плохую отметку, пытался покончить самоубийством. Как быть в подобных случаях?» — и его ответ, из коего я понял, что не случайно велела наша завРОНО не говорить ей о Макаренко. Ведь в конце концов пришлось мне оборвать цепь подвигов одного третьегодничка в четвёртом классе пощёчиной, в результате чего в моей трудовой книжке появилась статья 106 пункт 4, в тексте КЗОТа гласящая «аморальное отношение воспитателя к воспитанникам», обернувшая трудовую книжку в волчий билет. А что было делать? Когда из твоего набора инструментов изъяли рубанок, поневоле пускаешь в ход топор. Но ты ли в том виновен или тот, кто умышленно рубанок стащил? Ответ понятен каждому кроме сотрудников народного, городского и республиканского судов, всякий раз заявлявших мне, что бить ребёнков нельзя, а раз ударил — нарушил, а раз нарушил — подлежишь изгнанию… Потому-то в пионерских лагерях не пускают детей купаться — вдруг утонут?! Потому-то и туристские походы превращаются в комедию: потеряются, заболеют, ногу наколют, а нам отвечать…


© 2016 Цукерник Яков Иосифович