Журавлёнок и молнии Часть 3

А теперь — о педагогах и начальстве в Журкиной школе

Начало Журкиной учёбы в этой школе — с его точки зрения — неплохое, но тем не менее мы, уже знакомые с крапивинским подходом к описанию школы и её болезней, сразу найдём зазубрину. И не одну...

— ...Ты сам спросил про политинформацию... Тебе хорошо, готовиться не надо. А я уже третий раз. И зачем только Маргарита меня политинформатором назначила...

— Потому что рассказываешь интересно.

— А я больше не буду интересно... Надо по очереди, а она всё на меня.

Пионерское поручение… Если по правилам, то классный руководитель не имеет права пионерские поручения давать, он ведь не вожатый. Нам это ещё в третьем классе объясняли.

Вот и первая зазубрина. Задним числом я позавидовал тем, кому это объясняли — меня и моих товарищей, принятых осенью 1947 года в пионеры в одной из школ города Поронайска на Южном Сахалине, о таких тонкостях не предупреждали — повязали всем галстуки, сказали речь из громких слов (впрочем, для нас бывших некой новостью, ибо к нам она обращалась, та речь, а сотрясения воздуха, не к нам обращаемые, по радио многократно слышимые, в одно ухо влетали, в другое вылетали и в сознании не удерживались, хотя в подсознании копились), да и кончили на том — велели самим, без подсказки, выбрать председателя совета отряда и звеньевых, благо мы успели друг друга узнать в какой-то мере. Выбрали, кстати, меня в председатели, а звеньевые даже с моей нынешней точки зрения были ребята хоть куда, причём негласным комиссаром нашего класса-отряда была Виктория (мы именно так её звали, ибо слово это означало “Победа”, а Викой её звать было глупо, потому что вика — это какая-то кормовая трава) Кочка (о странности фамилии никто не заикался даже, и дразнить ею владелицу никому в голову не приходило — таким человеком была эта девятилетка среди детей отобранных для заселения от-воёванного у японцев Южного Сахалина отборных людей).

А вот учителя у нас были средненькие, их и запоминать не захотелось. И пионерская организация была для них только знаменем, барабаном, горном да галстуками.

Вот они и не позаботились о нашем пионерском правоведении — не умыш-ленно, а просто не имея понятия о том, что оно существует...

Так его и не существовало в той школе, просто время было ещё хранителем советского образа мыслей, что и привело к бунту нашего класса-отряда в самый последний день занятий. На предпоследней перемене по заранее имевшемуся уговору сошлись мы в коридоре класс на класс из-за какой-то обиды одного из нас, чтобы решить такой массовой дуэлью — кому извиняться. Что и говорить, не нашли иного времени и места... Дрались без ярости и крови, скорее это было нечто спортивное, азартно-сдержанное. Нас утихомирили, а потом оба класса оставили после уроков. В последний-то день! Два часа сидели мы молча, руки на партах, учительница же книжку читала, ей-то скучно не было! Уже отпущенные противники по коридору протопали… Вот и пришлось мне — исполнявшему обязанности вождя класса, не назначенного, а признанного, встать и попросить, чтобы нас отпустили — а то нечестно получается. “Молчать! Садись и сиди!” “Это нечестно! Уже насиделись! Ребята — пошли!” И все встали и пошли, не слушая воплей “педагогини”. Мне это обошлось в годовую четвёрку по поведению. А по пионерской линии никак не обошлось — некому было мною заниматься, хотя кто-то в старших пионервожатых и в отрядных вожатых на бумаге числился. Потому-то я этот случай и счёл нужным здесь вспомнить — в прежней Журкиной школе хоть какие-то побеги пионерского самосознания существовали, а значит — было, кому их прививать ребятам; хоть мало, но было!..

Горька сказал с коротким зевком:

— С Маргаритой мы ещё хлебнём.

— Ну уж хлебнём, — заступился Журка. — Обыкновенная. Как все учителя... Вот Виктор Борисович — тот в самом деле вредный. Как заорёт...

Журка даже поёжился, вспомнив завуча Виктора Борисовича — сухого, с аккуратным пробором и маленьким ртом, съёженным, как высохшая розочка.

Вот и вторая зазубрина — завуч. Прежняя Журкина школа не была идеальной, мы ещё об этом узнаем, но тамошний завуч не заставлял ребят ёжиться при одном воспоминании о нём.

— Витенька — просто псих, — сказал Горька. — Маргарита хуже.

— Почему?

— Сам увидишь.

— Ты на неё злишься, что не дала нам на одну парту сесть, — проницательно заметил Журка.

— Ну и злюсь... Ты-то, конечно, не злишься. Тебе с Иркой — в самый раз.

— Я же не виноват, что у Маргариты правило такое: мальчик с девочкой, — недовольно сказал Журка.

— Дурацкое правило. Как в первом классе... Да ещё в каждом кабинете проверяет: все ли на своих местах... Да ладно, мне и с Людкой Синявиной неплохо. Не ябедничает, если подерёмся, и списывать даёт.

Горька смешал в одну кучу явную несправедливость Маргариты Васильевны, навязывающей школьникам “пару по парте” согласно только своей выгоде, без учёта желания школьника, а ведь хочется сидеть с другом — и несомненно нужную стабилизацию рассаживания по партам для всех кабинетах.

“Кабинетная система” в первый и, возможно, в последний вообще раз задета Крапивиным. Это скверная система. Школьники из осёдлых обладателей того или иного помещения, за чистоту и благоустроенность которого они были бы в ответе, чувствовали бы его вторым своим домом в первую очередь, а школу в целом — уже во вторую, были бы в нём хозяевами, улучшали бы его из года в год, превращены этой системой в кочевников, не заботящихся о чистоте и порядке на очередной стоянке.

А ведь привычка к ответственности за среду своего обитания начинается именно со своего уголка, своей комнаты, своего дома. Кабинеты к тому же разных размеров, разное в них число парт и даже рядов парт, так что сесть по привычной схеме всегда нелегко, возникает после перехода в новый кабинет сутолока, сумятица, ребята возбуждаются, учитель “звереет” на сколько-то градусов. А ведь учителю, уподобившемуся работнику у конвейера, некогда запоминать две-три сотни проходящих в день перед его глазами ребят из разных классов, каждому из которых он должен сейчас, сегодня, здесь привинтить какое-то новое знание, как колесо или какую-то иную деталь привинчивают или иным способом прикрепляют к ползущему мимо работника собираемому автомобилю.

Так что стабильное закрепление того же Горьки всегда во всех кабинетах на одной и той же парте одного и того же ряда, и всегда чтобы рядом с ним была Людка Синявина, помогает всем учителям, им легче запомнить и Горьку, и Людку, и всех прочих хотя бы в лицо, если не сразу по фамилии, а уж о прочих связанных с ними воспоминаниях и говорить нечего.

Я прошёл через этот кабинетный бедлам уже в мыслящем возрасте и знаю эту проблему с обоих позиций. Можно бы обойтись только физическим и химическим кабинетом, плюс кабинеты новых для школы дисциплин, требующие специфической аппаратуры, проводки, вытяжных труб и так далее, а все прочие занятия проводить в классном помещении, принося туда учебные материалы из имеющейся на каждом этаже хозяйственной комнаты. Нету в здании лишних комнат для подсобок — легко возвести вплотную к зданию школы специальную хозяйственную башню, соединённую со зданием галерейками или просто переходами сквозь стену. И всей школой разрабатывать и делать новые учебные пособия для всех предметов. Соревноваться — кто умнее и лучше сделает. А “кабинетную систему” — побоку!

Так что здесь мы видим и ту самую слабость подхода Крапивина к делу, о которой уже сказано выше: он занят почти исключительно взаимоотношением взрослых и детей,

но мало внимания уделяет той системе, которая включает в себя и взрослый мир, и мир детей и подростков.

Точнее сказать — он даёт великолепнейшее описание этого мира, упо-добляясь фотоаппарату, а отнюдь не рисующему осознанно художнику. Его осознанность — в иной сфере, и он не имеет равных в этой сфере. Но — только в ней... Пока что, по крайней мере...

А теперь посмотрим на Маргариту Васильевну, так сказать, в деле. И под-черкнём кое-что в цитируемой выдержке.

Журка на политинформации рассказывал о волнениях в штате Алабама, где всё началось с того, что полицейский убил негритянского мальчика; кто слушал, кто дремал, кто потихоньку английский готовил.

Ну и ладно, они по крайней мере не мешали. А Толька Бердышев, вздрагивая пухлыми щеками, стрелял пшеном из стеклянной трубки. И, как нарочно, по тем, кто слушал.

— Кончал бы ты, Бердышев, — сказал наконец Журка.

Тот быстро убрал трубку. А Маргарита Васильевна, сидевшая на первой парте, обернулась.

— В чём дело, Бердышев?

— Ни в чём, — сказал Толька и захлопал белыми ресницам